Лариса Чернышева. Персональный cайт

Главная > Переводы >

 

ЭРИХ ФРОММ. ИСКУССТВО ЛЮБВИ.

Минск, ТПЦ "Полифакт", 1990. 
Перевод с англ. Л. Чернышевой по изданию: Fromm Erich. The Art of Loving. First Colophon edition published 1962.

Примечания переводчицы: Перевод немного отредактирован для сайта. Сноски даны в конце каждой главы, в отличие от печатного издания 1990 года, где они - постраничные.

Все издания этой книги Э. Фромма в переводе Л. Чернышевой, выпущенные издательством АСТ, являются контрафактными, осуществлены без моего ведома.

____________________________

< Оглавление < Предыдущая глава

 

II. ТЕОРИЯ ЛЮБВИ

1. Любовь - ответ на проблему человеческого существования

 

Любая теория любви должна начинаться с теории человека, человеческого существования. Хотя мы обнаруживаем любовь, вернее, эквивалент любви, у животных, их привязанности являются, в основном, частью их инстинктивной природы; у человека же можно видеть в действии лишь остатки этих инстинктов. Что действительно составляет непреложный факт в существовании человека, так это его уход из животного царства, из сферы инстинктивной адаптации, выход за пределы природы – хотя он никогда не покидает ее; он – часть природы, и все же некогда оторвавшись от нее, он не может к ней вернуться; ему, некогда изгнанному из рая - состояния первоначального единства с природой - ангел с огненным мечом преградит путь, если он захочет вернуться. Человек может идти только вперед, развивая свой разум, находя новую гармонию, человеческую гармонию вместо дочеловеческой, которая безвозвратно утеряна.

Когда человек рождается - как весь человеческий род, так и отдельный индивид - он оказывается исторгнутым из ситуации, которая была вполне определенной, как определенны инстинкты, в ситуацию, которая неопределенна, изменчива, открыта. Ясность существует только относительно прошлого - а относительно будущего ясно только то, что когда-нибудь да наступит смерть.

Человек одарен разумом, он есть сознающая себя жизнь, он осознает себя, своих ближних, свое прошлое и возможности своего будущего. Это осознание себя как отдельного существа, осознание краткости собственной жизни, осознание того, что не по своей воле рожден и вопреки своей воле умрешь, что можешь умереть раньше тех, кого любишь, или они умрут раньше, осознание собственного одиночества и отделенности, собственной беспомощности перед силами природы и общества - все это делает отделенное, разъединенное существование невыносимой тюрьмой. Человек обезумел бы, если б не мог освободиться из этой тюрьмы и установить контакт, объединиться в той или иной форме с людьми, с окружающим миром.

Переживание отделенности рождает тревогу; оно-то и есть источник всякой тревоги. Быть отделенным - значит быть отторгнутым, не имея никакой возможности употребить свои человеческие силы. Поэтому быть отделенным - значит быть беспомощным, неспособным активно влиять на мир – на вещи и на людей; это значит, что мир может нападать на меня, а я неспособен противостоять. Следовательно, отделенность - источник напряженной тревоги. Кроме того, она рождает стыд и чувство вины. Это переживание вины и стыда вследствие отделенности выражено в библейском рассказе об Адаме и Еве. После того, как Адам и Ева вкусили от «древа познания добра и зла», после того как они ослушались (нет добра и зла, пока нет свободы ослушаться), после того, как они стали людьми, высвободившись из первоначальной животной гармонии с природой, т. е. после их рождения в качестве людей, - они увидели, «что они нагие, и устыдились». Должны ли мы предположить, что миф, такой древний и простой как этот, несет в себе ханжескую мораль, свойственную девятнадцатому веку, и что важная мысль, которую эта история предназначена нам поведать, это их смущение при виде половых органов? Вряд ли это так. Понимая эту историю в викторианском духе, мы упустим главную ее мысль, которая, по-видимому, состоит в следующем: осознав самих себя и друг друга, мужчина и женщина осознали свою отделенность и свое различие вследствие принадлежности к разным полам. Но, поняв свою отделенность, они оставались чужими, потому что еще не научились любить друг друга (как это вполне понятно выражено тем фактом, что Адам защищал себя, обвиняя Еву, вместо того, чтобы пытаться ее защитить).Осознание человеческой отделенности, без воссоединения в любви, - это источник стыда. И это же - источник вины и тревоги.

Таким образом, глубочайшую потребность человека составляет потребность преодолеть свою отделенность, выйти из тюрьмы своего одиночества. Полная неспособность достичь этой цели означает безумие, потому что панический ужас перед полной изоляцией может быть преодолен только таким радикальным отказом от внешнего мира, при котором исчезает и чувство отделенности - потому внешний мир, от которого человек отделен, перестает существовать.

Во все времена во всех культурах перед человеком стоит один и тот же вопрос: как преодолеть отделенность, как достичь единения, как выйти за пределы собственной индивидуальной жизни и обрести чувство общности. Это один и тот же вопрос для первобытного человека, живущего в пещерах, для кочевника, заботящегося о своих стадах, для египетского крестьянина, финикийского купца, римского солдата, средневекового монаха, японского самурая, современного клерка и фабричного рабочего. Вопрос остается тем же самым, потому что тем же самым остается его источник: человеческая ситуация, условия человеческого существования. А вот ответы различны. На этот вопрос можно ответить поклонением животным, человеческими жертвоприношениями или военным захватом, погружением в роскошь, аскетическим отречением, всепоглощающей работой, художественным творчеством, любовью к Богу, а также любовью к Человеку. Хотя ответов много - свидетельством чего и является человеческая история - они, тем не менее, не бесчисленны. Напротив, если не брать в расчет малые различия, касающиеся скорее частностей, чем сути, то обнаруживается, что существует лишь ограниченное число ответов, которые были даны и только и могли быть даны человеком в различных культурах, в которых он жил. История религии и философии это история этих ответов, их разнообразия и вместе с тем их ограниченной численности.

Ответ зависит в определенной степени от уровня индивидуального становления, достигнутого человеком. У младенца «я» развито еще очень слабо, он чувствует свое единство с матерью, не чувствуя отделенности, пока мать рядом. От чувства отделенности его оберегает физическое присутствие матери, ее груди, ее тела. А с той поры, как в ребенке развивается чувство своей отделенности и индивидуальности, ему уже становится недостаточно присутствия матери, и возникает потребность иным способом преодолеть отделенность.

Сходным образом и человеческий род в своем младенчестве еще чувствовал единство с природой. Земля, животные, деревья все еще составляли мир человека. Он отождествлял себя с животными, и это выражалось в ношении звериных масок, поклонении животному-тотему и животным-богам. Но чем более человеческий род порывал с этими первичными узами, чем более отделялся от мира природы, тем более напряженной становилась потребность найти новые способы избежать отделенности.

Один из способов достижения этой цели составляют все виды оргиастических состояний. Они могут принимать форму транса, в который человек вводит себя, порой с помощью наркотиков. Многие ритуалы первобытных племен представляют живую картину такого способа решения проблемы. В состоянии трансовой экзальтации внешний мир исчезает, а вместе с ним и чувство отделенности от него. Ввиду того, что эти ритуалы совершались сообща, добавлялось переживание слияния с группой, делающее этот способ решения еще более эффективным. С этим оргиастическим решением проблемы близко связано и часто смешивается сексуальное переживание. Половое удовлетворение может вызвать состояние, подобное произведенному трансом или действием определенных наркотиков. Обряды коллективных сексуальных оргий были частью многих первобытных ритуалов. Кажется, что после оргиастического переживания человек может некоторое время не испытывать сильного страдания от своей отделенности. Постепенно тревожное напряжение снова нарастает - и благодаря повторному исполнению ритуала опять спадает.

Пока эти оргиастические состояния входят в общую практику племени, они не порождают чувства тревоги или вины. Поступать так - правильно и даже добродетельно, потому что это путь, которым идут все, одобренный и поощряемый знахарями и жрецами; следовательно, нет причины чувствовать вину или стыд. Совсем другое дело, когда то же самое решение проблемы индивид избирает в культуре, расставшейся с этой общей практикой. Алкоголизм и наркомания – вот формы, которые индивид выбирает в неоргиастической культуре. В противоположность тем, кто участвует в социально одобренном действии, такие индивиды страдают от чувства вины и угрызений совести. Хотя они пытаются избежать отделенности, ища прибежища в алкоголе или наркотиках, они чувствуют еще большее одиночество после того, как оргиастические переживания заканчиваются, и тогда вынуждены возвращаться к нему все чаще и интенсивнее. Сексуально-оргиастическое решение проблемы мало чем отличается от этого. В определенной мере - это естественная и нормальная форма преодоления отделенности, а также частичный ответ на проблему изоляции. Но для многих индивидов, чья отделенность не преодолима иными способами, стремление к сексуальному удовлетворению принимает такой характер, что становится почти неотличимым от алкоголизма и наркомании. Оно становится отчаянной попыткой избежать тревоги, порождаемой отделенностью, и ведет к еще большему увеличению чувства отделенности, поскольку половой акт без любви никогда не может соединить края пропасти, разделяющей двух людей. Разве что на краткий миг.

Все формы оргиастического единения характеризуются тремя чертами: они сильны, и даже неистовы; они захватывают человека целиком - и душу его, и тело; они преходящи и периодичны. Прямую противоположность им составляет форма единения, наиболее часто избираемая людьми в качестве решения проблемы как в прошлом, так и в настоящем: это единение, основанное на покорности группе, ее обычаям, практике и верованиям. Здесь мы опять же обнаруживаем значительные изменения.

В первобытном обществе группа мала, она состоит из тех, кто связан кровными узами и общностью родины. С развитием культуры группа увеличивается; она состоит из граждан полиса, граждан большого государства, членов церкви. Даже римлянин-бедняк испытывал чувство гордости, потому что мог сказать «civis romanus sum». * Рим и империя были его семьей, его домом, его миром. Также и в современном западном обществе единение с группой является преобладающим способом преодоления отделенности. Это единение, в котором индивидуальное «я» в значительной мере исчезает, и где цель состоит в том, чтобы слиться с толпой. Если я похож на любого другого, если у меня нет отличительных чувств или мыслей, если в привычках, одежде, идеях я следую групповым нормам, я спасен; спасен от ужасающего чувства одиночества. Для принуждения к покорности диктаторские системы используют угрозы и устрашение, а демократические страны - внушение и пропаганду. Правда, между двумя системами существует одно большое различие. В демократических странах непокорность возможна и, фактически, вовсе не отсутствует полностью; в тоталитарных же системах только от немногих редких героев и мучеников можно ожидать отказа от послушания. Но несмотря на это различие демократические общества демонстрируют поразительный уровень покорности. Причина здесь в том, что должен же иметься некий ответ на потребность в единении, и если нет другого, лучшего способа, то преобладающим становится единение в покорности группе. Только тот, кто понимает всю глубину потребности не быть одиноким, вполне может понять, как силен страх оказаться непохожим, страх хоть на несколько шагов отойти от группы. Иногда этот страх перед непокорностью объясняют страхом перед реальными опасностями, которые угрожают непокорному. Но, в действительности, люди в гораздо большей мере хотят быть покорными, чем вынужденыпокоряться, по крайней мере, в западных демократиях.
________________

* (лат.) Я – римский гражданин. (Здесь и далее звездочками отмечены примечания переводчицы)

Большинство людей даже не осознают своей потребности в покорности. Они пребывают в иллюзии, что следуют собственным взглядам и склонностям, что они индивидуальны, что они приходят к своим мнениям в результате собственного размышления - и что попросту так уж случайно оказалось, что их взгляды схожи с взглядами большинства. Общее согласие служит доказательством правильности «их» взглядов. Поскольку все же существует потребность чувствовать некоторую индивидуальность, такая потребность удовлетворяется при помощи незначительных отличий: инициалы на сумке или свитере, табличка с именем банковского кассира, принадлежность к демократической или, напротив, к республиканской партии, к клубу Элкс, а не к клубу Шрайнерс становятся выражением индивидуальных отличий. Навязываемое рекламой клише «вот нечто необыкновенное» обращено к этой жалкой потребности в отличии, тогда как в действительности отличий почти нет.

Эта возрастающая тенденция к стиранию различий тесно связана с понятием и восприятием равенства, какое сложилось в наиболее индустриально развитых обществах. Равенство означало, в религиозном контексте, что все мы дети Бога, все мы несем в себе одну и ту же человеко-божескую сущность, все мы едины. Оно означало также, что должны уважаться всякие различия между индивидами, и хотя верно, что все мы составляем единство, также верно и то, что каждый из нас – уникальное существо, сам по себе - космос. Такая убежденность в уникальности индивида выражена, например, в утверждении Талмуда: «Кто спасет одну жизнь, это все равно, как если бы он спас весь мир; кто уничтожит одну жизнь - это все равно, как если бы он уничтожил весь мир». Равенство, как условие развития индивидуальности, было также одним из значимых понятий в философии западного Просвещения. Оно означало (будучи наиболее четко сформулировано Кантом), что никакой человек не должен быть средством для целей другого человека. Все люди равны, поскольку все они друг для друг - цели и только цели, и ни в коем случае - не средства. Следуя идеям Просвещения, социалистические мыслители разных школ определяли равенство как устранение эксплуатации, использования человека человеком, независимо от того, жестоко это использование или «человечно».

В современном капиталистическом обществе понятие равенства изменилось. Под равенством понимается равенство автоматов: людей, лишенных индивидуальности. Равенство сегодня означает скорее «одинаковость», чем «единство». Это одинаковость абстракций, людей, занятых одинаковыми работами, одинаково развлекающихся; читающих одинаковые газеты, одинаково чувствующих и одинаково думающих. При таком взгляде на вещи приходится с определенным скептицизмом смотреть на некоторые достижения, обычно восхваляемые, как знаки нашего прогресса - например, равенство женщин. Нет нужды говорить, что я не выступаю против равенства женщин; но положительный аспект этого стремления к равенству не должен вводить в заблуждение. Это часть общей тенденции к стиранию различий. Равенство покупается именно этой ценой: женщины становятся равными, потому что больше не отличаются от мужчин. Утверждение философии Просвещения l'âme n'a pas de sexe - душа не имеет пола – осуществилось на практике. Противоположность полов исчезает, а с ней и эротическая любовь, основанная на этой противоположности. Мужчина и женщина стали одинаковыми, а не равными, как противоположные полюса. Современное общество проповедует этот идеал неиндивидуализированного равенства, потому что нуждается в одинаковых человеческих атомах, чтобы заставить их функционировать в массовом механизме исправно, без трений; чтоб все повиновались одним и тем же командам, и при этом каждый был убежден, что следует собственным желаниям. Как современное массовое производство требует стандартизации изделий, так и социальный процесс требует стандартизации людей, и их стандартизация называется «равенством».

Единение посредством покорности не бывает сильным и неистовым. Оно происходит тихо, диктуется шаблоном и именно по этой причине часто оказывается недостаточным для усмирения тревоги одиночества. Случаи алкоголизма, наркомании, эротомании и самоубийств в современном западном обществе - это симптомы того, что покориться группе не вполне удалось. Более того, этот способ решения проблемы затрагивает, в основном, душу, а не тело, и потому не идет ни в какое сравнение с оргиастическими решениями. Групповая покорность обладает только одним достоинством: она стабильна, а не периодична. Индивида начинают приучать к нормам покорности в возрасте трех-пяти лет, и впоследствии он уже никогда не утрачивает контакта с группой. Даже его похороны, которые он заранее предвидит как свое последнее значительное общественное дело, совершаются в строгом соответствии с принятыми нормами.

В дополнение к покорности, как способу избавления от порождаемой одиночеством тревоги, следует рассмотреть еще один фактор современной жизни: роль шаблона в работе и развлечениях. Человек становится, как говорят, «от девяти до пяти» - частью армии рабочих или бюрократической армии чиновников и управляющих. Ему предоставлено мало инициативы, его задачи предопределены процессом той или иной работы; различия малы даже между теми, кто наверху служебной лестницы, и теми, кто внизу. Все они выполняют задачи, предопределенные структурой процесса, с предопределенной скоростью и предопределенным способом. Даже чувства предопределены: бодрость, терпимость, надежность, честолюбие и способность без трений вступать в контакт с людьми. Развлечения тоже сходным образом заданы, хотя и не так жестко. Книги выбираются книжными клубами, фильмы и зрелища - хозяевами театров и кинотеатров, ими же оплачиваются и навязываемые рекламные клише. Отдых тоже унифицирован: в воскресенье автомобильная прогулка, просмотр телевизионных передач, партия в карты, вечеринки. От рождения до смерти, от понедельника до понедельника, с утра до вечера - все проявления жизни подчинены шаблону и предрешены. Как может человек, захваченный в эту сеть шаблонов, не забыть, что он человек, уникальный индивид, тот, кому дан его единственный шанс прожить жизнь со всеми ее надеждами и разочарованиями, с печалью и страхом, с жаждой любви и ужасом перед небытием и одиночеством?

Третий путь обретения единения состоит в творческой деятельности, будь то деятельность художника или мастерового. В любом виде творческой работы творческий человек соединяется со своим материалом, символизирующим внешний мир. Создает ли столяр стол, или золотых дел мастер - произведение ювелирного искусства, выращивает ли крестьянин зерно или рисует художник картину - во всех видах творческой работы создатель и его создание становятся чем-то единым, в процессе творчества человек вступает в союз с миром. Верно это, однако, только для созидательного труда, для труда, в котором я сампланирую, произвожу, вижу результат своей работы. В современном трудовом процессе служащего, рабочего на бесконечном конвейере мало что осталось от этого объединяющего свойства труда. Работник превращается в придаток машины или бюрократической организации. Он перестал быть самим собой - а значит не осталось возможности иного единения, помимо единения покорности.

Единение, достигаемое в созидательном труде, не межличностно; единение, достигаемое в оргиастическом слиянии, - преходяще; единение, достигаемое путем покорности, - всего лишь псевдоединение. Следовательно, они дают только частичные ответы на проблему существования. Полный ответ - в достижении межличностного единения, слияния с другим человеком, в любви.

Желание объединиться с другими людьми – это наиболее мощное из человеческих стремлений. Это самое основное влечение, это сила, которая заставляет держаться вместе представителей человеческого рода, клана, семьи, сообщества. Неспособность достичь такого объединения ведет к безумию или разрушению - разрушению себя или других. Без любви человечество не смогло бы просуществовать и дня. Однако, называя достижение межличностного единения «любовью», мы сталкиваемся с серьезной трудностью. Объединения можно достигать различными способами, и их различия не менее значимы, чем то общее, что свойственно различным формам любви. Так стоит ли все это называть любовью? Или стоит сохранить слово «любовь» только в применении к особого вида единению, которое было идеальной ценностью во всех великих гуманистических религиях и философских системах последних четырех тысячелетий истории Запада и Востока?

Как и во всех затруднениях словесного обозначения, ответ может быть только произвольным. Важно понимать, какой вид единения мы имеем в виду, когда говорим о любви. Подразумеваем ли мы под любовью зрелый ответ на проблему существования, или говорим о тех незрелых формах любви, которые можно назвать симбиотическим союзом? На следующих страницах я буду называть любовью только первое. А начну обсуждение «любви» с последнего из двух обозначений.

Биологической моделью симбиотического союза служат отношения между беременной женщиной и плодом. Они - два существа, и в то же время пока - одно. Они живут «вместе» (sym-biosis), они нуждаются друг в друге. Плод - часть беременной женщины, все необходимое ему он получает от нее; она - его мир, она питает его, защищает, но и ее собственная жизнь обретает большую ценность благодаря ему. В психологическом же симбиотическом союзе два тела существуют независимо одно от другого, но две психики взаимосвязаны столь же неразрывно.

Пассивная форма симбиотического союза - это подчинение, или, если воспользоваться медицинским термином, - мазохизм. Мазохист избавляется от невыносимого чувства одиночества и отделенности, становясь частью другого человека, который направляет его, руководит им, защищает его, является, так сказать, его жизнью и его кислородом. Мазохист преувеличивает силу того, кому отдает себя в подчинение, будь то некий человек или некий бог; он - все, я - ничто, я - всего лишь часть его. Как часть, я - часть величия, силы, уверенности. Мазохисту не нужно принимать никаких решений, не нужно идти ни на какой риск; он никогда не бывает одинок - но не бывает и независим. У него нет собственной целостности, он еще даже не родился по-настоящему. Объект религиозного поклонения называют идолом; мазохистская любовь представляет собой светский вариант идолопоклонства, по сути своей совпадающий с религиозным отношением к идолу. Мазохистское отношение может сочетаться с физическим, сексуальным желанием; в этом случае в подчинении участвует не только душа человека, но и его тело. Мазохистским может быть подчинение судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, производимому наркотиками или гипнотическим трансом - во всех этих случаях человек отказывается от своей целостности, делается орудием кого-то или чего-то вне себя самого; у него нет потребности решать проблему жизни посредством созидательной деятельности.

Активная форма симбиотического союза - это господство, или, если воспользоваться психологическим термином, употребляемым в паре с мазохизмом, - садизм. Садист хочет избавиться от своего одиночества и чувства социальной изоляции, превращая другого человека в часть самого себя. Он добавляет себе значимости и силы, соединяясь с другим человеком, который ему поклоняется.

Садист зависит от подчиненного человека так же, как и тот зависит от него; ни тот, ни другой не могут жить друг без друга. Разница лишь в том, что садист командует, эксплуатирует, причиняет боль, унижает, а мазохист подчиняется командам, эксплуатации, боли, унижению. В практическом смысле эта разница существенна, но в более глубинном эмоциональном смысле не так велика эта разница, как то общее, что их объединяет: соединение без целостности. Если это понять, то не удивляешься, обнаруживая, что некий человек ведет себя то по-садистски, то по-мазохистски, обычно по отношению к различным объектам. Гитлер вел себя в основном как садист по отношению к народу, но как мазохист - по отношению к судьбе, истории, «высшей силе» природы. Его конец - самоубийство на фоне полного разрушения - так же характерен, как и его мечта об успехе - полном господстве.1
_____________

1 См. более подробное исследование садизма и мазохизма в кн.: Е. Fromm. Escape from Freedom. Rinehart and Company. New York. 1941

В противоположность симбиотическому союзу зрелая любовь это союз при условии сохранения собственной целостности,собственной индивидуальности. Любовь - это активная сила в человеке, сила, которая рушит преграды, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь позволяет ему преодолеть чувство одиночества и отделенности; и при этом дает возможность оставаться самим собой, сохранять свою целостность. Парадокс любви в том, что двое становятся одним и остаются при этом двумя существами.

Говоря, что любовь - это активность, мы сталкиваемся с трудностью, заключающейся в неоднозначности слова «активность». Под «активностью», в современном смысле слова, обычно понимают действия, которые посредством затраты энергии вносят изменения в существующую ситуацию. Следовательно, человека считают активным, если он занимается предпринимательством, изучает медицину, работает на конвейере, мастерит стол или занимается спортом. Общее во всех этих видах активности то, что они направлены на достижение внешней цели. Что здесь не принимается во внимание, так это мотивация активности. Возьмем в качестве примера человека, побуждаемого к беспрерывной работе чувством глубокой тревожности и одиночеством, или побуждаемого честолюбием, или жадностью к деньгам. Во всех этих случаях человек - раб какого-либо душевного волнения, и его «активность» - это, на самом деле. «пассивность», потому что нечто вынуждает его действовать; он - страдалец, а не «деятель». Напротив, человек, спокойно сидящий и размышляющий без всякой иной цели помимо осознания себя и своего единства с миром, считается «пассивным», потому что он ничего не «делает». В действительности же, такое состояние сосредоточенного размышления - это и есть высшая активность, активность духа, возможная только при условии внутренней свободы и независимости. Первое понимание активности – современное понимание - подразумевает использование энергии на достижение внешних целей; другое понимание активности подразумевает использование человеком внутренних сил, независимо от того, приведет ли это к какому-либо внешнему изменению. Это второе понимание активности наиболее четко сформулировано Спинозой. Он разделяет душевные состояния на активные и пассивные, на «действия» и «страсти». В активном душевном состоянии человек свободен, он хозяин своего душевного состояния. В пассивном душевном состоянии человек чем-то вынуждаем, он объект побуждений, которые сам не осознает. Таким образом, Спиноза пришел к заключению, что добродетель и сила – это одно и то же.2 Зависть, ревность, честолюбие, всяческая жадность - это страсти; любовь - это действие, проявление человеческой силы, которая может проявиться только в свободе - и никогда в принуждении.
_________________

2 Спиноза. Этика, IV, Определения. 8. (в кн.: Бенедикт Спиноза. Избранные произведения. Том первый. М., Государственное издательство политической литературы. 1957. – Примеч. перев.)

Любовь - это активность, а не пассивное душевное состояние; полюбить – не значит «увлечься», а значит «быть готовым помочь». В самых общих чертах активный характер любви можно выразить таким определением: любить - значит главным образом давать, а не брать.

Что значит давать? Казалось бы, ответ на этот вопрос прост, в действительности же здесь много неясности и запутанности. Наиболее широко распространено неверное мнение, что давать - значит «отказаться» от чего-то, лишиться чего-то, пожертвовать чем-то. Именно так действие «давать» воспринимает человек, чей характер не развился выше уровня ориентации на получение, эксплуатацию, накопление. Тот, у кого рыночный характер, готов давать только в обмен на что-либо; давать же, ничего не получая взамен, для него значит - быть обманутым.3 Для людей, у которых преобладает неплодотворная ориентация, давать – значит обеднять себя. Поэтому большинство индивидов этого типа отказываются давать. Некоторые возводят в добродетель понимание «давать» в смысле жертвовать. Они считают, что давать нужно именно потому, что давать – мучительно; добродетель этого действия для них заключается в самом акте принесения жертвы. Норма, что давать - лучше, чем брать, для них означает, что терпеть лишения - лучше, чем испытывать радость.
______________________

3 См. более подробное рассмотрение этих ориентаций характера в кн.: Е. Fromm. Man for Himself. Rinehart and Company, New York. 1947. chap. III, p.p. 54 – 117.

Для человека с плодотворным характером понятие «давать» имеет совершенно иное значение. Давать - это высшее проявление силы. Самим этим действием я проявляю свою энергию, свое богатство, свою мощь. Это ощущение могучей жизненной силы наполняет меня радостью.4 Я чувствую себя переполненным энергией, способным на большие затраты сил, деятельным, и это мне радостно. Давать - более радостно, чем брать не потому, что это лишение, а потому, что в этом действии выражается моя жизнеспособность.
___________________

4 Ср. определение радости у Спинозы.

Нетрудно убедиться в истинности этого принципа, применяя его к различным конкретным явлениям. Самый простой пример – из области секса. Кульминация мужской сексуальной функции состоит в способности давать; мужчина отдает себя, свой половой орган, женщине. В момент оргазма он отдает ей свое семя. Он не может не отдавать, если он потентен. Если же не может отдавать, то он - импотент. У женщин этот процесс - не другой, но несколько более сложный. Она тоже отдает себя, она открывает мужчине свое женское лоно; принимая - она отдает. Если она неспособна отдавать, а способна только принимать, - то она фригидна. В роли матери, а уже не любовницы, женщина вновь отдает себя. Она отдает себя развивающемуся в ее утробе ребенку, она отдает младенцу свое молоко, тепло своего тела. Ей было бы больно не отдавать.

В области материальных вещей давать означает быть богатым. Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто много отдает. Скряга, который тревожится о том, как бы чего не лишиться, в психологическом смысле - нищий, бедняк, независимо от того, как много он имеет. А всякий, кто в состоянии отдавать себя, - богат. Он чувствует себя человеком, способным дарить себя другим. Только тот, кто лишен самого необходимого для удовлетворения элементарных потребностей, не в состоянии наслаждаться тем, что может давать нечто материальное. Но повседневный опыт показывает, что понятие о минимуме потребностей столь же зависит от характера человек, сколь и от наличия у него имущества. Хорошо известно, что бедняки дают с большей готовностью, чем богачи. Однако бывает такая нищета, при которой уже невозможно давать, и она так унизительна не только потому, что сама по себе причиняет страдание, но еще и потому, что лишает бедняка наслаждения возможностью давать.

Наиболее важная область – не та, где отдают нечто материальное, а область человеческих отношений. Что один человек дает другому? Он отдает себя, самое драгоценное из того, что имеет, он дает свою жизнь. Это не обязательно означает, что он жертвует своей жизнью ради другого – но это означает, что он делится с ним тем, чем живет сам; он отдает ему свою радость, свой интерес, свое понимание, свое знание, свой юмор, свою печаль - все переживания и все проявления жизни, какие есть в нем самом. Тем самым, делясь своей жизнью, он обогащает другого человека, увеличивая в другом чувство жизнеспособности, он увеличивает и собственное чувство жизнеспособности. Он дает не для того, чтобы получить; давать - само по себе истинное удовольствие. Но, давая, он не может не пробудить что–то в другом человеке, и на то, что он пробудил, он получит ответную реакцию; давая, он непременно получает то, что дают ему в ответ. Давать - значит побуждать другого человека тоже дать, и тогда оба разделяют радость, которую внесли в жизнь друг друга. Давая, что-то порождают, и оба вовлеченных в это действие человека благодарны жизни за то, что в ней родилось для них обоих. Применительно к любви это означает, что любовь - сила, порождающая любовь, бессилие же - это неспособность порождать любовь. Эта мысль была прекрасно выражена Марксом. «Предположи теперь, - говорит он, - человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты можешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т.е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье». 5
__________________

5 Nationalökonomie und Philosophie. 1844. в кн.: Karl Marx. Die Frühschriften, Alfred Kröner Verlag, Stuttgart, 1953, pp. 300, 301. (Цит по изданию: К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 42, стр. 41-174. – Примеч. перев.)

Но не только в любви «давать» значит «получать». Учитель учится у своих учеников, актера вдохновляют его зрители, психоаналитика лечит его пациент - при условии, что они не воспринимают друг друга как объекты, а связаны друг с другом искренно и плодотворно.

Едва ли стоит подчеркивать, что способность любить, понимаемая как способность давать, зависит от развития характера человека. Она предполагает достижение высокого уровня плодотворной ориентации; при такой ориентации человек преодолевает зависимость, нарциссистское чувство собственного всесилия, желание эксплуатировать других или желание накоплять, и обретает веру в собственные человеческие силы, смелость полагаться на самого себя в достижении своих целей. Чем более недостает человеку этих качеств, тем больше он боится отдавать себя - а значит любить.

Помимо такого свойства любви, как способность давать, ее активный характер очевиден и в том, что она всегда предполагает определенный набор свойств, общих всем формам любви. Это забота, ответственность, уважение и знание.

Что любовь предполагает заботу, это наиболее очевидно в любви матери к своему ребенку. Никакое заверение в ее любви не убедит нас, если мы увидим отсутствие у нее заботы о ребенке, если она пренебрегает его кормлением, купанием, необходимостью полностью его обиходить; но когда мы видим ее заботу о ребенке, то вполне верим в ее любовь. То же самое и с любовью к животным или цветам. Если женщина скажет нам, что любит цветы, а мы увидим, что она забывает их поливать, мы не поверим в ее «любовь» к цветам. Любовь - это активная заинтересованность в жизни и развитии того, что мы любим. Где нет активной заинтересованности, там нет любви. Это свойство любви прекрасно описано в притче об Ионе. Бог повелел Ионе отправиться в Ниневию предупредить ее жителей, что они будут наказаны, если не отвратятся от злых путей своих. Иона уклоняется от этой миссии, боясь, что люди Ниневии раскаются, и Бог простит их. Он - человек с сильным чувством порядка и закона, но лишенный любви. И вот при попытке к бегству он оказывается в чреве кита, символизирующего состояние изоляции и замкнутости, куда привели его недостаток любви и солидарности. Бог спасает Иону, и тот идет в Ниневию. Он проповедует жителям то, что Бог повелел ему, и случается именно то, чего он опасался. Люди Ниневии раскаиваются в своих грехах, исправляют пути свои, и бог прощает их и решает не разрушать город. Иона очень огорчен и расстроен; он хотел, чтобы свершилась «справедливость», а не милосердие. Наконец, он находит некоторое утешение в тени дерева, которое Бог произрастил, чтобы защитить Иону от солнца. Но когда по воле Бога дерево засохло, Иона впадает в уныние и гневно выражает Богу свое недовольство. Бог отвечает: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?»* Ответ Бога Ионе следует понимать символически. Бог показывает Ионе, что сущность любви - это «труд» ради чего-то и «взращивание» чего-то, что любовь и труд нераздельны. Любят то, ради чего трудятся, и трудятся ради того, что любят.
_________________

* Ветхий завет. Книга пророка Ионы, IV, 10-11. - Примеч. перев.

Забота и заинтересованность предполагают еще одно свойство любви: ответственность. Сегодня ответственность часто понимается как налагаемая обязанность, как нечто навязанное извне. Но ответственность в ее истинном смысле - это совершенно добровольное действие; это мой ответ на выраженные или невыраженные потребности другого человеческого существа. Быть «ответственным» значит быть способным и готовым «отвечать». Иона не чувствовал ответственности за жителей Ниневии. Он, подобно Каину, мог спросить: «Разве сторож я брату моему?». Любящий человек берет на себя ответственность. Жизнь его брата это дело не только брата, но и его собственное. Он чувствует ответственность за своих ближних так же, как и ответственность за самого себя. В случае матери и младенца эта ответственность касается, главным образом, ее заботы о его физических потребностях. В любви между взрослыми людьми она касается, главным образом, душевных потребностей другого человека.

Ответственность могла бы с легкостью вырождаться в подавление и собственничество, если бы не было третьего компонента любви: уважения. Уважение - это не страх и благоговение; оно означает в соответствии с корнем слова (rеspicere = смотреть на кого-либо)* способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его уникальную индивидуальность. Уважение означает заинтересованность в том, чтобы другой человек рос и развивался таким, каков он есть. Уважение, следовательно, предполагает отсутствие использования. Я хочу, чтобы любимый человек рос и развивался ради себя самого, собственным путем, а не для того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую единство с ним, причем именно с таким,каков он есть, а не с таким, каким он нужен мне в качестве средства для моих целей. Ясно, что уважение возможно, только если я сам достиг независимости; если могу обойтись без поддержки, без подавления и использования кого-то другого. Уважение существует только на основе свободы: «l'amour est l'enfant de la liberté» - как поется в старой французской песне, любовь - дитя свободы, и никогда - подавления.
__________________

* английское слово respect - «уважение» - происходит от латинского rеspicere - Примеч. перев.

Невозможно уважать человека, не зная его; забота и ответственность были бы слепы, если бы их не направляло знание. Знание было бы поверхностным, если бы к нему не побуждала заинтересованность. Есть много уровней знания; то знание, которое является свойством любви, не ограничивается поверхностным уровнем, а проникает в самую суть. Это возможно только тогда, когда я могу подняться над своими интересами и увидеть другого человека в его собственной жизненной ситуации. Я могу знать, например, что человек раздражен, даже если он и не выражает это открыто; но я могу узнать его еще более глубоко; тогда я пойму, что он встревожен и обеспокоен; что он чувствует себя одиноким, виноватым. Поняв, что его раздражение – это проявление чего-то более глубокого, я увижу в нем встревоженного и обеспокоенного, то есть, страдающего человека, а не всего лишь раздраженного.

Знание имеет еще одно, притом более существенное, отношение к проблеме любви. Глубинная потребность соединиться с другим человеком, чтобы освободиться из темницы собственного одиночества, тесно связана с еще одним специфически человеческим желанием - желанием познать «тайну человека». Хотя жизнь уже и в самих ее биологических проявлениях есть чудо и тайна, человек, в своих характерно человеческих проявлениях, есть непостижимая тайна для себя самого - и для своего ближнего. Мы знаем себя, и все же, несмотря на все предпринятые нами усилия, не знаем себя. Мы знаем своего ближнего; и все же не знаем его, потому что мы - не вещь, и наш ближний - не вещь. Чем глубже мы погружаемся в глубины своего существа или чьего-либо существа, тем удаленнее от нас становится граница познания. И все же мы не можем не хотеть проникнуть в тайну человеческой души, в ту сокровеннейшую суть, которая и есть «человек».

Один, отчаянный, путь познать тайну - это путь полной власти над другим человеком; власти, которая заставит его делать то, что мы хотим, чувствовать то, что мы хотим; думать то, что мы хотим; которая превратит его в вещь, нашу вещь, нашу собственность. Предельность такой попытки познания обнаруживается в крайностях садизма, в желании и способности причинять страдания человеческому существу; пытать его, заставить выдать свою тайну в своих страданиях. Эта жажда проникнуть в тайну человека, в его, а, следовательно, и нашу собственную тайну, служит основным побудительным мотивом грубой и беспредельной жестокости и разрушительности. В лаконичной форме эта идея была выражена Исааком Бабелем. Он приводит слова солдата времен русской гражданской войны, который конем затоптал своего бывшего барина. «Стрельбой, - я так выскажу, - от человека только отделаться можно, … стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть».6
______________________

6 И. Бабель. Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионыча. (Цит. по изданию: Исаак Бабель. Конармия. М., "Правда", 1990. – Примеч. перев.)

Мы часто видим этот путь познания в его явной форме у детей. Ребенок разбирает и ломает какую-либо вещь, чтобы познать ее; или разделывается с живым существом, жестоко обрывает крылья бабочке, чтобы познать ее, разгадать ее тайну. Жестокостью как таковой движет нечто более глубинное: желание познать тайну вещей и жизни.

Другой путь познания «тайны» - это любовь. Любовь - активное проникновение в другого человека, при котором мое желание познания удовлетворяется путем единения. В состоянии единения я познаю тебя, познаю себя, познаю кого-то - а не «узнаю» что-то. Я познаю тем единственным способом, каким только и возможно для человека познание живого – путем переживания единения, а отнюдь не путем рассудочного познания. Садизм побуждаем жаждой вызнать тайну, и если я - садист, то остаюсь таким же незнающим, каким был и прежде. Я разорвал другое существо на части, и все, чего я достиг, - это разрушил его. Любовь - единственный путь познания, который через единение дает мне то, чего я искал. Любя, отдавая себя, проникая вглубь другого человека, я нахожу себя, открываю себя, открываю нас обоих - открываю человека.

Страстное желание познать себя и своих ближних выражено в дельфийском призыве «Познай самого себя».* Это главная движущая сила всей психологии. Но будучи желанием познать всего человека, его самую сокровенную тайну, оно никогда не может быть удовлетворено познанием обычного рода, познанием только посредством мысли. Даже узнай мы о себе в тысячу раз больше, мы не дошли бы до самой сути. Мы так же оставались бы загадкой для самих себя, как оставались бы загадкой для нас и наши ближние. Единственный путь полного познания – это полюбить: состояние любви ведет за пределы мысли, за пределы слов. Это смелое погружение в переживание единства. Однако познание путем мысли, т. е. психологическое познание, служит для любящего необходимым условием полного познания. Я должен познать другого человека и самого себя объективно, чтобы суметь увидеть его действительную сущность, или, вернее, преодолеть те иллюзии, тот иррационально искаженный образ, в каком он представал мне. Только познавая человеческое существо объективно, могу я, любя, познать его глубочайшую сущность.7
_________________________

* Древнегреческая надпись γν?θι σεαυτ?ν («Познай самого себя»), начертанная на стене у входа в храм Аполлона в Дельфах. Об этой надписи упоминают Платон, Плутарх, Диоген Лаэртский и др. – Примеч. перев.

7 Приведенное утверждение имеет важное следствие для роли психологии в современной западной культуре. Хотя огромная популярность психологии свидетельствует об интересе к познанию человека, она также выдает существенную нехватку любви в человеческих отношениях нашего времени. Психологические знания, таким образом, становятся заменителем полного знания, достижимого в любви, а не служат шагом к нему.

Проблема познания человека аналогична религиозной проблеме познания Бога. В традиционной западной теологии делалась попытка познать Бога мыслью, рассуждая о Боге. Предполагалось, я могу познать Бога своей мыслью. В мистицизме, который есть последовательный результат монотеизма (как я попытаюсь позднее показать), попытка познать Бога мыслью была отвергнута и заменена переживанием единения с Богом, в котором не оставалось больше места - и необходимости - для рассуждения о Боге.

Переживание единения - с человеком ли, или, в религиозном плане, с Богом, - отнюдь не иррационально. Напротив, это, как отмечал Альберт Швейцер, следствие реализма, наиболее смелое и радикальное его следствие. Оно основывается на нашем понимании принципиальных пределов, а не случайных ограничений нашего познания. Это понимание того, что мы никогда не «уразумеем полностью» тайну человека и вселенной, но все-таки можем обретать познание в состоянии любви. Психология как наука имеет свои пределы, и так же как логическим следствием теологии является мистицизм, конечным следствием психологии является любовь.

Забота, ответственность, уважение и знание взаимосвязаны. Это - совокупность установок, которые должны сложиться у зрелого человека; т. е., у человека, который развивает свои созидательные силы, который хочет иметь лишь то, что сам создал, который отказался от нарциссических мечтаний о всеведении и всемогуществе, обрел смирение, основанное на внутренней силе, какую может дать только истинно созидательная деятельность.

До сих пор я говорил о любви, как преодолении человеческого одиночества, осуществлении страстного желания единения. Но над всеобщей, экзистенциальной потребностью в единении возвышается более специфическая, биологическая потребность: желание единения мужского и женского полов. Идея этой поляризации с большой силой выражена в мифе о том, что изначально мужчина и женщина были одним существом, потом были разделены на две половинки, и с тех пор каждая мужская половинка ищет свою потерянную женскую половинку, чтобы опять с ней воссоединиться. (Та же идея изначального единства полов содержится в библейском рассказе о том, что Ева была создана из ребра Адама, хотя здесь, в патриархальном духе, женщина представлена существом второстепенным по отношению к мужчине.) Значение мифа вполне ясно. Половая поляризация заставляет человека искать единения особым путем – в соединении с человеком другого пола. Полярность между мужским и женским началом существует также внутри каждого мужчины и каждой женщины. Как физиологически каждые мужчина и женщина имеют противоположные половые гормоны, так двуполы они и в психологическом отношении. Они несут в себе начала, заставляющие принимать и проникать внутрь, начала материи и духа. Мужчина и женщина обретают внутреннее единство только в единении своего мужского и женского начал. Эта полярность составляет основу всякого созидания.

Полярность мужского и женского также является основой для межличностного созидания. Биологически это проявляется в том, что соединение спермы и яйцеклетки создает основу для рождения ребенка. Но и в чисто психической сфере дело обстоит не иначе; в любви между мужчиной и женщиной каждый из них рождается заново. (Гомосексуальное отклонение - это неспособность достичь единения с другим полом, и потому гомосексуалист страдает от непреодолимого одиночества; эта же беда постигает и гетеросексуала, неспособного любить).

Та же полярность мужского и женского начал существует и в природе; не только как нечто очевидное у животных и растений, но и в полярности двух основных функций - функции получения и функции проникновения вглубь. Это полярность земли и дождя, реки и океана, ночи и дня, тьмы и света, материи и духа. Эта идея прекрасно выражена великим исламским поэтом и мистиком Руми:

Не безответны любящих исканья,
Ведь тот, кто люб им, сам их тоже ищет.
Лишь молния любви ударит в это сердце,
Как в сердце родственном тотчас зажжёт любовь.
Когда всем сердцем ты полюбишь Бога,
Поймешь немедля - Богом ты любим.
Рукоплескать одной рукой не сможешь,
Не обойтись без помощи другой.
То Божьей Мудрости установленье,
Чтобы друг к другу мы влеклись любовью.
Всё в этом мире связано попарно,
В союзе вечном, неразъединимом.
Так Небо и Земля - как муж с женою,
Друг друга дополняют, сочетаясь.
Что Небо изольет - Земля впитает.
А в холода ей Небо шлёт тепло;
Что ни возьмет Земля, то возвращает Небу,
А Небо в свой черед опять вернет Земле.
Кружится Небо по своим орбитам,
Как муж в заботах о семейном благе.
Земля ж в трудах, как добрая хозяйка,
Дает рождение, кормит всех рожденных.
Чти Землю с Небом как наимудрейших,
Они творят свою работу мудро.
И наслаждаются взаимною любовью,
Зачем иначе б ластились друг к другу?
Смогли бы без Земли цвести деревья?
И не от Неба ли тепло и влага?
Как Бог в мужей и жен вложил желание,
Чтоб продолжалась жизнь от их союза,
Так Он внушил и каждой части мира
Желать слиянья с надлежащей частью.
День с Ночью кажутся врагами лишь по виду,
На деле ж оба служат общей цели,
В согласье ладном исполняя дело,
Назначенное равно им обоим.
Не получал бы человек без Ночи,
Тех благ, которые он тратит Днем. 8
___________________

8 R. A. Nicholson. Rumi. - Georg Allen and Unwin, Ltd. London. 1950. р.р. 122-123. (Пер. Л. Чернышевой)

Проблема полярности женского и мужского начал требует дальнейшего рассмотрения темы любви и пола. Я уже говорил, что Фрейд ошибочно видел в любви исключительно выражение - или сублимацию - полового инстинкта, не осознавая, что половое желание это одно из проявлений потребности в любви и единении. Но заблуждение Фрейда лежит глубже. В соответствии со своим физиологическим материализмом он видел в половом инстинкте результат обусловленного химическими процессами напряжения, причиняющего телесную боль, от которой тело ищет избавления. Цель полового желания - устранить это болезненное напряжение; в достижении такого устранения и состоит половое удовлетворение. Этот взгляд обосновывается тем, что половое желание действует тем же способом, что и голод или жажда, когда организм не получает достаточно того, в чем нуждается. С этой точки зрения, половое желание - это некий зуд, а половое удовлетворение – это устранение этого зуда. По сути, если принять эту концепцию сексуальности, то идеалом полового удовлетворения была мастурбация. Фрейд, как это ни парадоксально, игнорировал психобиологический аспект сексуальности, полярность женского и мужского, и желание преодолеть эту полярность путем единения. Этому странному заблуждению, вероятно, способствовали крайне патриархальные взгляды Фрейда, которые побудили его считать, что сексуальность по сути своей свойственна мужскому полу, и, следовательно, заставили игнорировать специфически женскую сексуальность. Он выразил эту идею в работе ««Три очерка по теории сексуальности»», говоря, что либидо закономерно «по природе своей – мужское», независимо от того, встречается ли оно у мужчины или у женщины. Та же идея, в усовершенствованной форме, выражена в теории Фрейда, что маленький мальчик воспринимает женщину как кастрированного мужчину, и что сама она ищет различных компенсаций отсутствия у нее мужских гениталий. Но женщина - не кастрированный мужчина, и ее сексуальность - специфически женская, а не «по природе своей – мужская».

Сексуальное влечение между полами только отчасти мотивировано потребностью устранить напряжение; в основе же своей это потребность единения с другим полом. По сути, эротическое влечение выражается не только в половом влечении. Мужское и женское начала есть в характере так же, как и в половой функции. Мужской характер можно определить как обладающий способностью проникновения вглубь, руководства, активности, дисциплинированности и предприимчивости; женский же характер - как обладающий способностью плодотворного восприятия, опеки, реализма, стойкости, материнской заботливости. (Следует всегда иметь в виду, что в каждом индивиде обе характеристики сочетаются, но с преобладанием тех черт, которые присущи «ее» или «его» полу»). Очень часто, если мужские черты характера у мужчины слабы из-за того, что эмоционально он остался ребенком, он будет стараться компенсировать этот недостаток, придавая особенное значение своей мужской роли всексе. Пример тому - Дон Жуан, которому нужно было доказать свою мужскую доблесть в сексе, потому что он неуверен в своей мужественности в плане характера. При крайних формах недостаточности мужских черт основным - извращенным - заменителем мужественности становится садизм (использование силы). Если женская сексуальность ослаблена или извращена, она принимает форму мазохизма или собственничества.

Фрейда критиковали за преувеличение им значения секса. Эта критика часто была вызвана желанием устранить из системы Фрейда элемент, который возбуждал критическое и враждебное отношение людей с консервативными взглядами. Фрейд остро чувствовал эту мотивацию и именно потому отвергал любую попытку изменить свою теорию сексуальности. Действительно, во времена Фрейда его теория была вызовом и носила революционный характер. Но то, что было истинно для 1900 г., более не истинно 50 лет спустя. Сексуальные нравы изменились столь сильно, что теория Фрейда больше не шокирует средние классы Запада, и когда ортодоксальные аналитики сегодня все еще думают, что они смелы и радикальны, защищая фрейдовскую теорию сексуальности, это представляет какую-то донкихотскую разновидность радикализма. На самом деле, их направление психоанализа - конформистское, и оно даже не пытается поставить те психологические вопросы, которые повели бы к критике современного общества.

Моя критика теории Фрейда строится не на том, что он преувеличивал значение сексуальности, а на том, что сексуальность была понята им недостаточно глубоко. Он сделал первый шаг в открытии значения страстей в межличностных отношениях; в согласии со своими философскими предпосылками он объяснял их физиологически. Дальнейшее развитие психоанализа требует откорректировать и углубить фрейдовскую теорию, перенося внимание из физиологического измерения в биологическое и экзистенциальное.9
_______________

9 Фрейд сам сделал первый шаг в этом направлении в своей поздней концепции инстинктов жизни и смерти. Его концепция творческого начала (эроса), как источника синтеза и объединения, совершенно отлична от его концепции либидо. Но, несмотря на то, что теория инстинктов жизни и смерти принята ортодоксальными аналитиками, это принятие не повело к фундаментальному пересмотру концепции либидо, особенно, где дело касается клинической работы.

(Продолжение >)